История Древнерусского искусства. Средневековый русский книжный переплет

Переплёты древнерусских рукописных книг.

 

В Древней Руси и Московском государстве переплётом для книг служили деревянные доски — крышки. Доски обтягивались кожей, на которой горячими металлическими клеймами оттискивались орнаментальные рисунки, а иногда и сложные многофигурные композиции. Например, переплётчики Московского Печатного двора ставили свой «фирменный знак» — клеймо с изображением битвы между львом и единорогом, которое заключено в круговую надпись. Порой на тиснёные рисунки наносили позолоту. Чтобы изображение не стиралось, в крышки вставляли медные выпуклые кружки — «жуковины». Кроме того, переплёт иногда украшали «наугольниками» и «средником» — металлическими пластинами в центре и на углах досок. На них чаще всего изображались распятый Христос и евангелисты. Каждая книга имела медные, реже — серебряные застёжки, или шпеньки, на которые накидывались ремённые петли.

Дорогие переплёты отличались от «простых» тем, что вместо кожи крышки обтягивались бархатом или другой красивой тканью. Обрез страниц книги золотили и оттискивали на нём чекан — изображения виноградных гроздьев, цветов и листьев.

Драгоценный переплёт представлял собой отделанный самоцветами массивный серебряный «оклад», закреплённый на крышках переплёта, с многочисленными фигурами святых, пророков и ангельских чинов. В этом случае книга, если её поставить на торец, напоминала небольшой иконостас, а если положить - шкатулку, созданную искусным ювелиром. Подобные переплёты изготовлялись по заказу государей, крупнейших деятелей Церкви и представителей высшей аристократии, поскольку стоили они неимоверно дорого. Стоимость некоторых из них была равна заработку ремесленника или купца средней руки за несколько лет, а то и десятилетий. Некоторые подобные драгоценные книжные переплёты великолепной работы в наши дни можно увидеть в залах Оружейной палаты Московского Кремля или в Патриаршей ризнице.

Теологическая метафизика не исчезла из теории прекрасного и в эпоху Возрождения. Николай Кузанский писал (De visione Dei, VI. 1): "Твой, Господи, лик есть абсолютная красота, благодаря которой существуют все формы прекрасного". А Микельанджело (в стихотворении CIX к Кавальери): "Прекрасную человеческую форму я люблю потому, что она является отражением Бога". Палладио (I quatro libri. IV c.2) рекомендовал применять в архитектуре форму круга, ибо она "лучше всех пригодна для воплощения единственности, бесконечности, единосущности и справедливости Бога". Его концепция прекрасного (как наиболее согласованная с Великой Теорией), соединенная с его религиозной концепцией, находила в ней свою основу. Другое дело, что Великая Теория могла выступать и выступала без религиозной, теологической и метафизической основы.

D. Тезис объективизма. Те, кто открыл эту теорию прекрасного – пифагорейцы, Платон, Аристотель – предполагали, что прекрасное является объективным качеством красивых вещей и что определенные пропорции и соотношения прекрасны сами по себе, а не потому, что нравятся зрителю или слушателю. Можно было быть объективистом в эстетике, не соглашаясь с Великой Теорией, но нельзя было соглашаться с ней, не будучи объективистом. Нельзя было и признать ее, занимая позицию релятивиста, ибо если красоту вещи определяет соотношение частей, то не может быть так, чтобы одна и та же вещь с одной точки зрения была, а с другой не была прекрасной. Именно так понимали Великую Теорию как ее древние инициаторы, так и более поздние ее сторонники. Пифагореец Филолай утверждал, что гармоническая "природа числа" проявляется в вещах божественных и человеческих, поскольку является "принципом бытия". То, что прекрасно – писал Платон (во многих диалогах, особенно в Пире) – прекрасно не с учетом чего-то иного, но прекрасно всегда и само по себе. А Аристотель (Rhetor., 1366 a 33): "Прекрасным является то, что само по себе достойно выбора". Это убеждение сохранилось в христианской эстетике. Августин (De vera rel., XXXII. 59) писал: "Прежде всего я спрошу, потому ли нечто прекрасно, что нравится, или же потому нравится, что прекрасно. Без сомнения, я получу ответ, что нравится постольку, поскольку прекрасно". Почти дословно это повторит Фома (In De div. nom., c.IV. lect. 10): "Не потому нечто является прекрасным, что мы любим это, но потому любим, что нечто есть прекрасное". Подобным образом думали и прочие схоласты: прекрасные вещи суть essentialiter pulchra, прекрасное является их essentia et quidditas. Не иначе будет и в новое время: Альберти (De re aed., VI 2) напишет, что если нечто является прекрасным, то есть им само по себе, "quasi come di se stesso proprio".

Е. С Великой Теорией ассоциировался также тезис, будто прекрасное является великим благом. С этим соглашались во все времена. В древности Платон писал (Conviv., 211 D): "Жизнь чего-то стоит, если вообще стоит, тогда, когда человек сам в себе обозревает прекрасное". Его он ставил наравне с истиной и благом, так что оно вошло в триаду главных человеческих ценностей: истины, блага и прекрасного. Аналогично и в новое время. Петрарка, говоря о красоте телa (forma corporis), использовал все прилагательные в превосходной степени: eximia est, egregia est, elegantissima est, mira est, rara est, clara est, excellens est (De remediis utriusque, I 2). Несколько позже, в 1431 г. Лоренцо Валла (De voluptate: Opera, s.915) писал: "Кто не восхваляет прекрасное, того душа или тело слепы. Если у него есть глаза, то следовало бы его их лишить, ибо он не чувствует, что обладает ими". А вскорости после этого Кастильоне, приятель Рафаэля, законодатель ренессансной моды, прекрасное назвал святым (Cortegiano: Opera, IV. 59). Монтень (Essais., III. 12) писал: "Je ne puis dire assez souvent combien j'estime la beauté, qualité puissante et advantageuse."

Правда, в традиции Церкви имело место инное отношение к прекрасному. "Миловидность обманчива и красота суетна", сказано в Притчах Соломона (31.30). "Красивые вещи вредны в употреблении", читаем у Клемента Александрийского (Paedagogus, II 8). Но одновременно св.Августин писал: "Какие же вещи можно любить, как не прекрасные" (De musica, VI. 10; Conf., IV. 3). Предостережения касались телесной красоты, но восхищение христиан pulchritudo interior и spiritualis перешло на exterior и corporalis и в конечном счете суждение христианства и суждение средневековья в вопросе о прекрасном остались положительными.

Можно было бы ожидать, что в истории европейской мысли вместе с классической теорией появятся также два других тезиса, а именно, что: а) прекрасное является главной категорией эстетики и что б) оно есть определяющее свойство искусства. Однако это ожидание обманчиво, поскольку таких тезисов в старых текстах обнаружить не удается. Они и не были возможны до тех пор, пока не появилась такая дисциплина как эстетика и такая концепция как искусство прекрасного, а появились они только в XVIII веке. Лишь с этой поры в прекрасном стали видеть цель или "предназначение" искусств, то, что их друг с другом соединяет, что определяет их. До этого прекрасное и искусство не были тесно связаны между собой, в прекрасном усматривали скорее свойство природы, чем искусства.

 

История живописи, архитектуры, скульптуры Популярная энциклопедия